Светлана Гольдман. В нашем городе вечного августа

СВЕТЛАНА ГОЛЬДМАН
Роди­лась в сто­ли­це Алтай­ско­го края – Бар­нау­ле. Неод­но­крат­но печа­та­лась в лите­ра­тур­ном аль­ма­на­хе «Лик­без» и в аль­ма­на­хе рус­ской поэ­зии и про­зы «Лите­ра­тур­ный овер­лок». На сти­хи Свет­ла­ны груп­пой «Лис и Лаплан­дия» напи­са­ны несколь­ко песен. Ещё одна пес­ня на её сти­хи напи­са­на и испол­не­на соли­стом алтай­ской груп­пы «Nоль три» Дмит­ри­ем Чер­ну­хой. Живёт в Ново­си­бир­ске.

---

Никогда и ни с кем

Нико­гда и ни с кем ещё не были оба так близ­ко
к крас­ной глине у бере­га самой послед­ней реки…
Не искать объ­яс­не­ний, не врать, не про­счи­ты­вать рис­ки –
про­сто впи­ты­вать жизнь, зажи­мая друг дру­га в тис­ки
самых тай­ных стра­стей и фарфорово-​нежной печа­ли,
наби­рая, как вла­гу кор­ня­ми, горя­чую кровь.
Мы, по сути, в кон­це, а как буд­то бы в самом нача­ле
безы­мян­ные паль­цы на пра­вых с тру­дом про­де­ва­ем в любовь.

Озон

Зары­вать в его воло­сах свой озяб­ший нос,
застре­вать в его небе­сах, забы­вая боль.
И, на новый ответ полу­чая новый вопрос,
зали­вать в кюве­ты накоп­лен­ную любовь.
И в одном люби­мом лице видеть сот­ни лиц,
зами­рая в неяс­ном пред­чув­ствии полу­сон­ном…
А макуш­ки люби­мых, как гнёз­да у рай­ских птиц,
пах­нут перья­ми, солн­цем и пред­гро­зо­вым озо­ном.

Смородина

Смо­ро­ди­но­вый куст.
Все паль­цы в тём­ном соке.
И мир опас­но пуст
в пред­чув­ствии высо­ком.
И небо, набу­хать
гото­вое дождём.
Скри­пу­чая кро­вать
и заго­род­ный дом…
Весь мир сго­ра­ет в дым
и вос­кре­са­ет вновь.
Не спим, не спим, не спим,
чтоб не про­спать любовь,
а чтоб навер­ня­ка –
рояль в кустах игра­ет.
И тянет­ся рука,
и серд­це выби­ра­ет
нао­щупь, наугад
мело­дию свою.
И яго­ды висят,
как ябло­ки в раю.

Песенка о радости

Так без­ра­дост­но этой дол­гой зимой.
В снег упря­та­ны хму­рые горо­да.
Рас­ска­жи мне о радо­сти, свет­лый мой.
Я пове­рю. Я верю тебе все­гда.

Мне так холод­но этой дол­гой зимой
у под­но­жия веч­ных алтай­ских гор.
Рас­ска­жи мне о солн­це, горя­чий мой.
Я пове­рю, как вери­ла до сих пор.

А ещё при­снить­ся не поза­будь
в час, когда тос­ка с мете­лью поёт
зауныв­ную пес­ню и пря­мо в грудь
упи­ра­ет тупое своё копьё.

Я проснусь и пой­му, что вес­на вот-​вот.
Что оста­лось жить все­го ниче­го.
Но смот­ри: при­под­нял­ся небес­ный свод
от теп­ла дыха­ния мое­го.

Письмо в Эдем

Толь­ко голос заслы­шишь –
серд­це где-​то у гор­ла.
Пере­спе­ва­ют виш­ни.
Анге­лы дуют в гор­ны.
Лето катит­ся с гор­ки
к осе­ни впе­ре­ди.
И от поход­ки гор­дой
серд­цу тес­но в гру­ди.
Толь­ко взгля­нет с при­щу­ром –
рвёт­ся серд­це, горит.
Гос­по­ди, милуй дуру!
Гос­по­ди, пода­ри
веч­ность, в кото­рой губы
от поце­лу­ев – в кровь.
Анге­лы дуют в тру­бы.
В ябло­ках ждёт любовь.
Пчё­лы поют осан­ну
всем цве­там на пути.
Ну, а даль­ше уж сами.
Сами долж­ны дой­ти,
вызреть, как это лето.
Кон­чим­ся, что с того?

Гос­по­ди, сколь­ко све­та
в нём горит тво­е­го…

Полынное

Меж­ду паль­цев – полынь, пере­тёр­тая в пыль.
Голос с небес зву­чит или кажет­ся всё?
Как рас­корм­лен­ный кот, чёр­ный авто­мо­биль,
фыр­кая и урча, сча­стье в ночь уне­сёт.
А поут­ру – тос­ка, как непре­рыв­ный сон,
мед­лен­ный сери­ал, где не видать кон­цов.
Кто там кому вась-​вась, кто там в кого влюб­лён,
в общем-​то, напле­вать. Вый­дя из бере­гов,
вре­мя выне­сет всё, даже неснос­ных нас.
Будут ли вспо­ми­нать? Будут ли сожа­леть?
Вот и ещё один сол­неч­ный день погас.
Холод­но в небе­сах. Холод­но на зем­ле.
Что ж ты впил­ся, как клещ, что ж обви­лась плю­щом
я, кото­рая жить без любо­го мог­ла?
Как же пах­нет полынь ста­рым тво­им пла­щом –
горь­кая, как любовь, серая, как зола…

С.

Пусть в Вас, мой князь, живёт мой каж­дый стих,
пусть гре­ют Ваши про­сты­ни жар-​птицы.
Что может быть страш­нее глаз чужих,
кото­рые скре­бут род­ные лица
неви­ди­мым, но гру­бым нажда­ком,
сди­рая жад­но сча­стья позо­ло­ту?
Сты­ков­ка с каж­дым злоб­ным дура­ком
в нас чистое отку­сы­ва­ет что-​то.

Как Вы меня уме­е­те хра­нить
от мно­гих бед, так и отец не смо­жет.
И меж­ду нами шёл­ко­вая нить
в игле под кожей,
и сып­лет золо­тая пыль
сквозь поце­луи,
и кобы­ли­ца Бло­ка мнёт ковыль,
и девоч­ки Дега тан­цу­ют.

Авитаминозное

Я была пере­смеш­ни­ца,
я была хоро­ша.
В фев­ра­ле толь­ко вешать­ся
или серд­це с ножа
есть без соли и пер­ца,
запи­вая вином
(чьё-​то слад­кое серд­це,
упи­ва­ясь виной).
В мар­те про­сто пре­ста­вить­ся.
О сго­рев­шей дотла
ска­жут люди – кра­са­ви­ца,
ска­жут люди – была.
Я мерз­ляч­ка извест­ная –
пти­чий пух, рыбья кровь.
Быть гор­дяч­кой невер­ною
отучи­ла любовь –
и, как нищий на папер­ти,
жду его на вет­ру.
Может быть, в чьей-​то памя­ти
нико­гда не умру?
Там, навер­ное, весе­ло,
страш­но­ва­то чуть-​чуть.
Вот и кре­стик пове­си­ли
на шну­роч­ке на грудь.
…И на холо­де кафель­ном
так сто­ять пред Отцом
с поло­тен­чи­ком вафель­ным,
с удив­лён­ным лицом.

Сохрани

Ветер гоня­ет листья, как юный пёс.
Всё нам вра­ли, что вре­мя идёт – и лечит.
Все нам вра­ли. Кре­сты нати­ра­ли пле­чи.
Каж­дый свой, как полу­ча­лось, нёс.

Тех немно­гих невру­щих, Боже, спа­си.
Их ведь никак нель­зя заме­нить дру­ги­ми.
Даже такое же имя – не то же имя,
хоть сто раз попро­буй, про­из­не­си.

С неза­ме­ни­мы­ми, кро­ме кро­ва и хле­ба,
ты поде­лил­ся одна­жды самим собой.
Про­сто с ними ты уви­дел любовь.
Крест тяже­лый неся, ты уви­дел небо.

И пока пер­на­тые обла­ка
на лету про­би­ва­ют вет­рá и пти­цы,
и пока столь­ко све­та в люби­мых лицах –
сол­неч­ных брызг и лун­но­го моло­ка, –

этот свет из памя­ти зачерп­ни
и умой­ся, как водой из колод­ца.
Ветер гоня­ет листья, и Бог сме­ёт­ся.
Сохра­ни это тоже в памя­ти, сохра­ни.

За стеной

Про­сишь – так полу­чи (да и куда с под­лод­ки?).
Как поле­нья в печи, дни обра­тят­ся золой.
Ангел мой, не мол­чи тягост­но и нелов­ко –
ста­рых гре­хов кир­пи­чи ста­нут новой сте­ной.

Там, за сте­ной, теп­ло. Чёр­ный зава­рен чай,
жёл­тым солн­цем лимон катит­ся по сто­лу.
Ангел мой, про­мол­чи, луч­ше не отве­чай.
Знаю, каж­дая ложь – непро­тив­ле­нье злу.

Мы с тобой нико­гда лёг­ких путей не ищем
и пре­тен­зий не шлём рав­но­душ­ной судь­бе.
Так вдво­ём и живём, пара бога­тых нищих,
всё-​то дру­гим про­стив, и ниче­го – себе.

Ангел мой, не горюй, что за сте­ной оста­лись
ворох настоль­ных игр, несколь­ко пустя­ков.
Этот лёг­кий тре­мор – про­шлых веков уста­лость.
Чёр­ным чаем запей ком неска­зан­ных слов.

Томно-​тягучий блюз, терп­кий кру­жок лимо­на –
что ещё нуж­но нам здесь, в локаль­ном раю?
Выше на сан­ти­метр, ниже ли на пол­то­на
ты ль меня воз­не­сёшь, я ли тебе спою…

Сонное

В цеп­ких лапах зим­не­го Про­кру­ста,
при­щем­ля­ю­ще­го нашу плоть,
сны так цело­муд­рен­ны, и пусто
в пач­ке от ара­би­ки с робу­стой –
лишь игла, кото­рой уко­лоть
невоз­мож­но, напрочь зату­пи­лась…
Видишь, ниче­го и не слу­чи­лось.
Видишь, как он мило­стив, Гос­подь.

Город вечного августа

В нашем горо­де веч­но­го авгу­ста тихий дождь
осто­рож­но хру­стит чере­пи­цей сосед­них крыш.
Там меня ты еже­днев­но и вер­но ждёшь,
вызы­вая, у окна меня сто­ро­жишь.

В нашем горо­де веч­но­го авгу­ста обла­ка
укры­ва­ют небес сап­фи­ро­вое стек­ло.
По вол­шеб­но­му блю­деч­ку катит­ся ябло­ко –
и ста­но­вит­ся в серд­це тво­ём так тепло-​тепло…

В нашем горо­де веч­но­го авгу­ста ветер спит
в позо­ло­чен­ных листьях, видя стран­ные сны,
как в кострах осен­них чья-​то радость горит,
как зве­нят в горо­дах чужих мони­ста вес­ны,

как зимой мете­ли пус­ка­ют­ся в дикий пляс,
на доро­гах чужих чужие пря­ча сле­ды.
Но хра­ним все рай­ские ябло­ки про запас
в нашем горо­де веч­но­го авгу­ста я и ты.

Про­ли­ва­ет вечер лун­ное моло­ко,
и послед­ние кап­ли пада­ют тяже­ло.
По вол­шеб­но­му блю­деч­ку катит­ся ябло­ко –
и ста­но­вит­ся в серд­це моём так светло-​светло…

* * *

Знаю, ты – уми­ра­ешь, я – не живу.
Нам отпу­ще­но жиз­ни ничтож­но мало…
Как сёст­ры Чехо­ва, бре­жу: «в Моск­ву, в Моск­ву»,
чтоб там вце­пить­ся друг в дру­га у тер­ми­на­ла.

Может, во сне уви­дим­ся? Там все­гда
всё так реаль­но, что неза­чем про­сы­пать­ся.
Там твои губы, твоя живая вода –
мож­но пить вза­хлёб, вза­хлёб цело­вать­ся.

Мож­но ещё тебе писать sms.
Или в почту. И да, конеч­но, соц­се­ти –
дебри инет­ные, поту­сто­рон­ний лес,
где всё на све­те есть. Не на этом све­те.

Мож­но ещё от тебя дождать­ся звон­ка,
голос ловить, как пенье ангель­ских труб,
и вспо­ми­нать, вспо­ми­нать, как твоя рука
неж­но каса­лась шеи, вис­ков и губ.

Мы уми­ра­ем оба, так что ж теперь.
Будем писать, зво­нить, при­ле­тать и снить­ся.
Я бла­го­дар­на любой из моих потерь
толь­ко за то, что поз­во­ли­ли нам слу­чить­ся.

Ни за что

А за что там любят дру­гих, я не знаю. Зато мог­ла
я лег­ко бы сей­час назвать два десят­ка вес­ких при­чин,
поче­му, уви­дев тебя, не раз­ду­мы­вая, ушла
от таких рас­пре­крас­ных и без­на­дёж­но зем­ных муж­чин.
Я люб­лю тебя ни за что. Я смот­рю, у окош­ка стоя,
как, взмах­нув полою паль­то, ты взмы­ва­ешь в небо седь­мое.

Считалочка

Вер­теть на паль­це глад­кое коль­цо
и пони­мать – они не здесь, не с нами,
заняв­шие завет­ное крыль­цо
сыны царей, сидя­щие с царя­ми
и жду­щие, когда по име­нам
их назо­вут. Они не могут сами
ни зва­ние, ни облик обре­сти.
Их обо­зна­чить нуж­но и спа­сти,
узнав под голу­бы­ми небе­са­ми.

А как узна­ешь – серд­це бере­ги.
Оно без пред­ло­же­ния руки
уже наве­ки при­сяг­нуть гото­во
на вер­ность толь­ко сыну коро­ля,
в ком кровь горит, кому дана зем­ля,
как дар. Чей мир, как дом. Чьё сло­во
одно спо­соб­но мир пере­вер­нуть.
Не можешь коро­ле­вой стать – забудь!
Пусть катит­ся коль­цо с крыль­ца зла­то­го…

Библиофилия

Дой­ти до руч­ки, дой­ти до края,
дой­ти до ссу­чен­ной в нит­ку сути,
и потя­нуть за неё, играя
в смеш­ные игры из «Кама­сут­ры».
Пусть будет боль­но, пусть будет слад­ко,
а после – горь­ко, как от хини­на.
И вста­нут чис­ла в таком поряд­ке,
что тео­ре­мой необъ­яс­ни­мо.
За ними вста­нут сло­ва и зна­ки
не вычи­та­нья, а пре­пи­на­нья.
Мы ста­нем белым листом бума­ги.
Мы ста­нем сна­ми.
А после – кни­гой. Про­чти­те, дети.
И поза­ви­дуй­те, и поплачь­те.

Пусть повто­ря­ет­ся всё на све­те,
но вста­нут бук­вы чуть-​чуть ина­че.

Банальное

Зима при­шла неждан­но – в октяб­ре
(и для Сиби­ри бес­по­щад­но рано),
а ночью вышел месяц из тума­на
и нож достал из ножен в сереб­ре.

И ну кром­сать тугие обла­ка!..
И птиц небес­ных перья поле­те­ли.
Мы не хоте­ли, точ­но не хоте­ли
ни зна­ка, ни пись­ма и ни звон­ка

из про­шло­го, из буду­ще­го ли –
нет раз­ни­цы для тех, кто обру­чит­ся
с тос­кой, рев­ни­вой серою вол­чи­цей,
и будет отры­вать­ся от зем­ли

по мил­ли­мет­ру в сут­ки. Но когда
уже при­выч­но не нащу­пать твер­ди,
любовь удер­жит. Та, что доль­ше смер­ти.
И даже постраш­нее ино­гда.

Хотя, с обрат­ной если сто­ро­ны
взгля­нуть на эту сто­ро­ну, то вид­но,
что смерть – не враг. И вовсе не обид­но,
что ты к люби­мым тай­но ходишь в сны

и тай­но гла­дишь их по воло­сам
(о, даже ино­гда целу­ешь страст­но),
а смерть све­ря­ет вре­мя по часам
на чёрно-​красной лен­точ­ке атлас­ной.

И у неё совсем иной отсчёт,
часы её точ­ны – и сла­ва Богу!
Закон­чит­ся и этот труд­ный год,
а там и дни при­ба­вят поне­мно­гу.

Так нехо­тя спер­ва, за сло­ем слой,
сне­га раз­ле­зут­ся, как ста­рый мех, на кло­чья.
И мы, дру­гой, уже весен­ней, ночью
отпе­тые, пой­мём с тобой,

как счастливы/​несчастны, всё рав­но –
слу­чи­лось всё, что и долж­но слу­чить­ся.
И месяц, что едва успел родить­ся,
отса­лю­ту­ет ножич­ком в окно.

* * *

Хочешь меня убить? Целый мир сотри –
выма­рай, выжги, сдёр­ни с паль­ца коль­цо,
голос забудь и не вспо­ми­най лицо.
Так и живи потом с тем­но­той внут­ри.
Я же запом­ню каж­дый твой взгляд и стон,
каж­дое сло­во слу­чай­ное, каж­дый жест,
что­бы лег­ко потом зама­ни­вать в сон:
утром проснёшь­ся, в гор­ле – сухость и желчь.
Серд­ца не слыш­но, губы – ржа­вая жесть,
паль­цы гла­дят вскло­ко­чен­ный вол­чий мех…
А за окном меня­ют Палех на Гжель –
синее небо и белый крах­маль­ный снег.