Владимир Постышев.
Тебя вспоминал

А чаш­ка чая была послед­ней, а ночь корот­ка. И всё же ночь вме­сти­ла в себя мно­гое — три моих пись­ма тебе, напи­сан­ных в уме. Три пись­ма, в кото­рых я едва ли не после каж­до­го раз­во­ро­та остав­лял заклад­ки, заги­бая уго­лок жёл­той стра­ни­цы на милых вос­кли­ца­ни­ях: «…А пом­нишь?». Три пись­ма, кото­рые почти неуло­ви­мо пах­ли кле­ве­ром с мор­ско­го побе­ре­жья [«А пом­нишь ли?»].

…В чужую ком­на­ту [ноч­лег даже у луч­ших дру­зей, все­гда жду­щих тебя в непо­пра­ви­мо далё­ких горо­дах, — толь­ко в /​чужой/​ком­на­те] вхо­ди­ло пах­ну­щее вани­лью май­ское утро, доро­га домой уже мни­лась и близ­кой, и тре­вож­ной, но… что-​то оста­нав­ли­ва­ло меня, ско­вы­ва­ло и тело, и дро­жа­щую от неве­до­мо­го [перед кем лукав­лю?] душу.

Иные сны болез­нен­ны до полу­смер­ти, но и это про­хо­дит. Так же – обо­жжёшь­ся по неосто­рож­но­сти кипят­ком [гово­рят – «обва­ришь­ся»…] и про­ку­сишь губу, сдер­жи­вая крик отча­я­ния. День, дру­гой, неде­лю тер­пишь ожо­ги, поста­ны­вая во сне от неча­ян­ных при­кос­но­ве­ний боля­щей пло­ти к шер­ша­во­му полот­ну про­сты­ней. Потом… про­хо­дит. Отми­ра­ет погиб­шее, отпа­да­ет мёртвое-​ссохшееся, теря­ет­ся в над­мир­ском. А постра­дав­шая плоть [как пра­ви­ло] нарас­та­ет [ино­гда это­го ждёшь бес­ко­неч­ные эоны]. И ты готов сно­ва чув­ство­вать, дышать, удив­лять­ся. Беда в том, что по одно­му и тому же шра­му за жизнь слу­ча­ет­ся и два, и три поре­за пере­жить — будь ­нелад­на эта нелов­кость!

…Тебя вспо­ми­нал. Совсем по дру­го­му пово­ду из авто­мо­биль­но­го дина­ми­ка лил­ся голос Жан­ны Бичев­ской: «…чтоб любовь испы­тать, её нуж­но про­ве­рить – рас­ста­ва­ньем и болью её освя­тить…»